Полностью отдавшись политическим обсорам, Ты отвернулся от насущных проблем рядовых таки людей. Жара несусветная, меда везде навалено и на базарах, и вдоль сельских улиц и дорог… Но – цена кусается, взгляд отворачивается, и ты едешь себе мирно вперед, на пересечение границы двух славянских государств. И что же там видит невооруженное, так сказать, око пересичного украинца? И слышит, и чувствует одновременно? Да явное, неприкрытое, агрессивное, ядовитое покушение на здоровье, а для избранных аллергиков – и на их катастрофически, анафилактически, летально-клинически драгоценную жизнь!

Двор стоял на ушах. Муж Доры неожиданно получил приглашение на тусовку строителей (а он-таки строитель), но не куда-нибудь в задрипанный регион, а в саму столицу. И конверт-приглашение не откуда-то там типа свежеиспеченной гильдии штукатуров и маляров. А из самого министерства, да еще по технадзору, ответственнейшему, даже на взгляд непрофессионала, разделу строительного дела. Хотя, между нами, именно к нему Арнольд Петрович имеет точно такое же отношение, как, допустим, наш Сеня к министерству культуры. Или как вязаные шапки – к профилактике дизентерии.

Анька таки будет поступать в медун: этого, говорит она, дико хочет ее мама. Медуном же у нас уже давно называют мединститут, ставший медуниверситетом. Но Анькины познания, например, в биологии, химии и прочих нужных будущему доктору науках оставляют желать лучшего. И доброхотка Анна Пантелеевна носится с этой идеей, навязанной амбициозной мамашей, поручившей соседке контроль за будущим медиком. И вот бедная девочка зубрит биологию, и особенно раздел анатомии, а медицински просвещенная в глазах соседок и сейчас очень озабоченная дама печется об ее успехах.

В нашем интеллигентном дворе крики. С улицы их заглушает шум трамвая, а с внутренней стороны — слушай себе, сколько влезет! Отчетливо слышно с любой позиции любой квартиры, можно даже не высовываться, чтобы не примкнуть к какой-либо из сторон. А потом каяться, что не туда притулился: никогда нельзя знать заранее, на чьей стороне будет Сара Львовна… Так что лучше поучаствовать в запасных и выскочить под занавес с возгласом: я так и знала!

Но на этот раз Сара Львовна на экране отсутствовала. Что было странно таки. И крики, которые владельцы машин сдабривали общеупотребительными для современной литературы словцами, за которые в прошлом тысячелетии папы выдергивали собственным отпрыскам остатки обезьяньего хвоста оттуда, где ноги растут, — эти смачные фразы продолжали резать воздух.

Наша  Марья Ивановна во дворе не чета никому. Она — многовнуковая бабушка.

— Ну и что, — говорит Сара Львовна  Пальмире Ивановне, когда та начинает пересчитывать соседкино потомство. — Вы видели, чтобы она когда-нибудь как человек посидела с нами? Вечно стонет, что детские площадки в других дворах есть, а у нас нет. Или срывается и бежит в свою коптильню, весь двор пропитался ее биточками из тюльки! Ничто уже его отсюда не выдворит, — вздыхала любительница иных ароматов. — Вот когда она печет пирожки по Фениному рецепту, это я еще понимаю…

Сара Львовна действительно понимала пирожки Марьи Ивановны. Они как нельзя кстати приходились ей к чаю, и ее дрессированный нос всякий раз чутко улавливал момент, когда можно было окликнуть для неотложного разговора хлопотливую и щедрую соседку.

Пальмира Ивановна тащила через двор — на выход — тележку с товаром. На базар. Очень ей этого не хотелось: ни свет ни заря. Но — надо. Пенсии хватает на коммунальные расходы да на зубную пасту. Ну не на сами зубы, конечно же! Это по нынешним временам большая роскошь. Легче обеспечить себя так называемой «продовольственной корзиной», неким виртуальным эрзацем нормальных продуктов с Привоза или, по крайней мере, из супермаркета, где иногда и дешевле и кошелек целее. Зря, что ли наши предприниматели совершают эти постоянные туры в Китай? Так вот, легче прокормиться, чем обеспечить свою старость нормальными зубами, то есть способными прожевать какой-никакой пенсионерский корм.

Мотя, однако, не такая уж ханжа, чтобы сказать Саре Львовне, будто сделанная за царя Тымка её мягкая мебель соответствует современному представлению о таковой. Хотя та всякий раз надрывает её откровенную душу: правда же,  это креслице еще ничего, правда?! Функционально – таки да, но с эстетической точки зрения… Тут Мотя с облегчением вздохнула – не всё ли равно, сидя в каком кресле читать, лишь бы чтиво было интересным!

Конечно же, ведение дневника – дело личное.

Сара Львовна торчала на балконе где-то уже с полчаса. Мелодия улицы, органичная ее тренированному слуху, баюкала душу, размягченную телефонной беседой с племянником, который только что приехал из Киева в свой загородный деревянный дом.

Дама рассеянно взирала вокруг, но взгляду не на чем было остановиться! Однако же каждому с древних времен известно, что человек, стоящий на цыпочках, долго стоять не может. И хотя наша почтенная дама надежно упиралась в древность балконного пола, утомляемость ее нижних конечностей таки можно было приравнять и к позе «на цыпочках». Поэтому Сара Львовна присела на стульчик.

И хотя трудно было предсказать, куда же все-таки заведет острая аналитическая мысль дворовой лекторши, на ее балкончике и на кухоньке был аншлаг.  Мало того, что полкухни занимал встроенный шкаф-купе своими руками сделанный – прошлогоднее творение мастера-самоучки  Алика.

Не всем даже хватило посадочных мест, некоторые так вообще пили чай стоя. «В тесноте да не в обиде», – раз от разу шептала Анна Пантелеевна, проворонившая начало сбора и теперь вынужденная переминаться в балконном проеме.

— Сара Львовна, Сара Львовна, – дозывается под балконом девчоночий голосок.

— Ну что тебе? Какие там у тебя свежие вести? — Так зычно и с таким характерным «чьто» во дворе говорит только один человек, Сара Львовна.

— А Мишка вчера заляпал вашу фамилию на почтовом ящике, — фискалит голосок.

— Да?! — моментально заводится Сара Львовна. — И что? Что там теперь видно?